а | S
ПОКРЫВАЛО ТУМАНА
2003 - 2026
2003 - 2026
Иногда я задаю себе вопрос, кажется очень наивный, но все же…
Я пытаюсь найти ему оправдание. Точнее тому, почему он возникает во мне. Насколько он уместен? И вообще, что это за странный вопрос!?
Вопрос заключается в следующем – всему ли нужно давать пояснения? Иногда мне кажется, что этот вопрос тянется за мной как одинокий пес, всеми забытый, никому не нужный, назойливый и голодный.
Мне кажется я не всегда ясен для окружающих. Ну и что с того…
Я часто молчу. Это производит странный эффект. Кажется, что за этим молчанием скрывается нечто, и это нечто как будто бы будит какое-то смутное напряжение, смешанное с ожиданием чего-то важного. Важное может быть действительно есть – но я не уверен насколько оно существенно. И я продолжаю стоять на перекрестке, за углом своего молчания.
Так вот, я по-прежнему сомневаюсь, что всему нужно давать пояснения. В мои планы не входят пояснения.
Если за беглым очертанием букв скрывается хоть какой-то смысл, то это смысл сам заявит о себе.
С известной долей высокомерия я мог бы сказать, что желание быть понятым не имеет никакого отношения ко мне. Так же я мог бы сказать, пытаясь навеять атмосферу еще большей таинственности, что смысл всегда равносилен внутренней тишине. Но возникает смятение – чему равносилен смысл уже сказанного? Можем ли мы считать, что смысл определяет сам себя, как сам себя определяет любой текст?
Какое место во всем этом занимает тишина? Я допускаю, что она притаилось где-то между строчек, дожидаясь тех мгновений, когда сможет заявить о себе разрывами повествования. В каждом таком разрыве возможен намек на что-то другое. Но что именно скрывается за такой пунктуацией? – Возможно это вопрос вашей фантазии, или вашего равнодушия.
Смысл, текст и молчание в пределах внутренней реальности расположены где-то очень близко друг к другу. Мое молчание и ваш смысл. Или ваше молчание и этот текст. Или просто молчание и чей-то смысл. Или чей-то текст и чей-то смысл. Но не будем забывать, впрочем, и о том, что есть такие смыслы, от которых все замолкают. Или от которых начинает немного тошнить.
Этот текст мне кажется где-то наивным, где-то строгим, легкомысленным, глупым, беспечным, ни о чем, ни то – ни се, поэтические искажения повседневности, попытки осмыслить что-то мимолетное, мелькающее на горизонте моих воспоминаний.
Иногда в этом тексте я рушился в какие-то свои глубины, которые мне казались в тот момент очень значимыми и способными меня вывести к чему-то иному. Но, в сущности – это переосмысления обстоятельств моей жизни, растянувшейся на долгие годы, вобравшие в себя события и людей. Тоску, одиночество, и медленное всматривание в далекий горизонт.
Я будто бы пытаюсь переплетения внешнего и внутреннего представить для себя заново – и рассказать об этом. Но, как показывает опыт, чужие события, чувства и обстоятельства жизни невместимы в посторонние головы. В конечном счете все это предмет доверия. Что-то, когда-то с кем-то! – Хорошо. Пусть будет так. Поскольку такое допущение вместе с тем выражает согласие на неочевидность, за которой может скрываться умалчивание, как требование тайны.
Впрочем, так бывает не всегда, и шумов слишком много, чтобы в них можно было различить нечто отчётливое, хоть какой-то намек на подлинность. Мы с этим сталкиваемся в своей повседневности, в атмосфере случайных встреч. Мы вроде бы ищем тишины, но снова этот дурацкий шум мыслей.
Кажется, что немного вина уместнее, чем вся эта суматоха. Несколько сигарет. Сидя на балконе. Внутренний двор. Коты. Клумба в виде фонтана. Одесса. Соборка. Потом кофе. И еще несколько строчек. Из прочитанного прежде… Ялта или Одесса…
Текст данного повествования начинается с серии намеков. И с той же неоднозначной очевидностью он не завершён. Все повествование состоит из вырванных из контекста фрагментов.
Я пытаюсь найти ему оправдание. Точнее тому, почему он возникает во мне. Насколько он уместен? И вообще, что это за странный вопрос!?
Вопрос заключается в следующем – всему ли нужно давать пояснения? Иногда мне кажется, что этот вопрос тянется за мной как одинокий пес, всеми забытый, никому не нужный, назойливый и голодный.
Мне кажется я не всегда ясен для окружающих. Ну и что с того…
Я часто молчу. Это производит странный эффект. Кажется, что за этим молчанием скрывается нечто, и это нечто как будто бы будит какое-то смутное напряжение, смешанное с ожиданием чего-то важного. Важное может быть действительно есть – но я не уверен насколько оно существенно. И я продолжаю стоять на перекрестке, за углом своего молчания.
Так вот, я по-прежнему сомневаюсь, что всему нужно давать пояснения. В мои планы не входят пояснения.
Если за беглым очертанием букв скрывается хоть какой-то смысл, то это смысл сам заявит о себе.
С известной долей высокомерия я мог бы сказать, что желание быть понятым не имеет никакого отношения ко мне. Так же я мог бы сказать, пытаясь навеять атмосферу еще большей таинственности, что смысл всегда равносилен внутренней тишине. Но возникает смятение – чему равносилен смысл уже сказанного? Можем ли мы считать, что смысл определяет сам себя, как сам себя определяет любой текст?
Какое место во всем этом занимает тишина? Я допускаю, что она притаилось где-то между строчек, дожидаясь тех мгновений, когда сможет заявить о себе разрывами повествования. В каждом таком разрыве возможен намек на что-то другое. Но что именно скрывается за такой пунктуацией? – Возможно это вопрос вашей фантазии, или вашего равнодушия.
Смысл, текст и молчание в пределах внутренней реальности расположены где-то очень близко друг к другу. Мое молчание и ваш смысл. Или ваше молчание и этот текст. Или просто молчание и чей-то смысл. Или чей-то текст и чей-то смысл. Но не будем забывать, впрочем, и о том, что есть такие смыслы, от которых все замолкают. Или от которых начинает немного тошнить.
Этот текст мне кажется где-то наивным, где-то строгим, легкомысленным, глупым, беспечным, ни о чем, ни то – ни се, поэтические искажения повседневности, попытки осмыслить что-то мимолетное, мелькающее на горизонте моих воспоминаний.
Иногда в этом тексте я рушился в какие-то свои глубины, которые мне казались в тот момент очень значимыми и способными меня вывести к чему-то иному. Но, в сущности – это переосмысления обстоятельств моей жизни, растянувшейся на долгие годы, вобравшие в себя события и людей. Тоску, одиночество, и медленное всматривание в далекий горизонт.
Я будто бы пытаюсь переплетения внешнего и внутреннего представить для себя заново – и рассказать об этом. Но, как показывает опыт, чужие события, чувства и обстоятельства жизни невместимы в посторонние головы. В конечном счете все это предмет доверия. Что-то, когда-то с кем-то! – Хорошо. Пусть будет так. Поскольку такое допущение вместе с тем выражает согласие на неочевидность, за которой может скрываться умалчивание, как требование тайны.
Впрочем, так бывает не всегда, и шумов слишком много, чтобы в них можно было различить нечто отчётливое, хоть какой-то намек на подлинность. Мы с этим сталкиваемся в своей повседневности, в атмосфере случайных встреч. Мы вроде бы ищем тишины, но снова этот дурацкий шум мыслей.
Кажется, что немного вина уместнее, чем вся эта суматоха. Несколько сигарет. Сидя на балконе. Внутренний двор. Коты. Клумба в виде фонтана. Одесса. Соборка. Потом кофе. И еще несколько строчек. Из прочитанного прежде… Ялта или Одесса…
Текст данного повествования начинается с серии намеков. И с той же неоднозначной очевидностью он не завершён. Все повествование состоит из вырванных из контекста фрагментов.
Текст. – Спектакль. – Жизнь. – Другие. – И снова текст.
Мое странное убеждение в том, что этот текст не принадлежит мне, навевает мысли о сумасшествии. У меня есть некоторая уверенность, что большую его часть написал именно я. Но что стоит за этой уверенностью? Насколько я уверен в своем я? – Самонадеянность. Любопытство. Сомнения в собственной подлинности. Тоска по ней. Может быть действительно – тоска по ней! Но кто она?
Мне неизвестно кому предназначен этот текст, кто его будет читать, и будет ли его читать вообще кто-то. – Этот кусок. Часть. Последовательность. Эти отрывки. Эти обрывки ткани. Недописанные страницы. Полузабытые сновидения. Галлюцинации. Когда я смотрю на шевелящуюся массу. Ничего не значащую шевелящуюся массу. В которой звучит единственный возглас – мы соответствуем?, мы – те?, мы такие, как нужно? – По сути, это один и тот же вопрос, за которым уже просматривается ответ. Но ответ не очевиден. Он лишь просматривается, но…
В разрывах ткани. В прорехах пленки, называемой сознанием. Со всей очевидностью сомнения, заставляющей нас вопрошать – мы те? –
Нет!
Возможно – никто и никому. Содержание – монотонный призрак другого смысла. Знак, намекающий на возможность смотреть в определенном направлении, но подразумевающий нечто иное.
Содержание приходило словно видение, или шепот – ранним утром, или в полночь, иногда пробиваясь сквозь августовский полуденный зной. Мне оставалось записывать его. Записывать, и почти сразу же забывать.
Это описания вмещают в себя отдельные события жизни – моей и людей мне знакомых, а также не-людей. В нем постоянно что-то подразумевается. Наверняка в нем можно прочесть любой другой сюжет, чем тот, который обозначен намеками и полутонами.
Можно ли назвать это поиском?
Кажется, что всегда должно что-то происходить. События должны развиваться. Когда ты становишься другим, но при этом остаешься собой. В любое мгновение жизни, даже в самое последнее, можно все кардинально изменить. Ты подходишь к какому-то итогу и, делая последний шаг, все кардинально меняешь.
Возможно, это поиск скрытого и подлинно человеческого. Того человеческого, в которое мы с маниакальной настойчивостью продолжаем верить.
Здесь есть те части, которые остались из прошлого. Другие возникли недавно. Третьи – совсем новые. Они разные. Но они об одном и том же.
Одна моя знакомая делает из ткани странных чучел, называя это искусством. С них свисают нитки и обрывки. Мне показалось однажды, что она оказалась в моей жизни совершенно случайно, поскольку я в ее жизни кажется также оказался человеком случайным, настолько, что через множество лет она меня забыла и не узнала – но она знала, что для некоторых событий в жизни нужны веские основания и невольно дала мне понять все то, ради чего стоит жить, что стоит искать и чем стоит дорожить. Сейчас я так не думаю, поскольку случилось после много чего. Но тогда я думал именно так. Пусть так и остается!
И последнее – где находится Небесная Эфиопия?
Небесная Эфиопия находится там же, где и Внутренняя Монголия.
И где-то между ними еще было Золото Тибета – и это тот блеск, которым покрыты священные изваяния Будды в монастырях, пещерах и заброшенных пагодах, о которых помнит лишь ветер и древние, старше времени, анахореты. Еще – это сияние горных вершин в лучах солнца, восходящего над ними на звук колокольчиков и древнего гимна.
Маракеш и Кедарнатх находятся примерно там же. Рядом с ними располагается Томасис, в котором за последние две тысячи лет мало что изменилось. И где по-прежнему коротает свои печальные дни одинокий Овидий, сидящий на утесе над суровым бушующим морем и смотрящий в туманную зыбкую даль – не появится ли на горизонте смутное очертание корабля, на котором возможно придут известия с той стороны мира, где всегда ждут.
Мое странное убеждение в том, что этот текст не принадлежит мне, навевает мысли о сумасшествии. У меня есть некоторая уверенность, что большую его часть написал именно я. Но что стоит за этой уверенностью? Насколько я уверен в своем я? – Самонадеянность. Любопытство. Сомнения в собственной подлинности. Тоска по ней. Может быть действительно – тоска по ней! Но кто она?
Мне неизвестно кому предназначен этот текст, кто его будет читать, и будет ли его читать вообще кто-то. – Этот кусок. Часть. Последовательность. Эти отрывки. Эти обрывки ткани. Недописанные страницы. Полузабытые сновидения. Галлюцинации. Когда я смотрю на шевелящуюся массу. Ничего не значащую шевелящуюся массу. В которой звучит единственный возглас – мы соответствуем?, мы – те?, мы такие, как нужно? – По сути, это один и тот же вопрос, за которым уже просматривается ответ. Но ответ не очевиден. Он лишь просматривается, но…
В разрывах ткани. В прорехах пленки, называемой сознанием. Со всей очевидностью сомнения, заставляющей нас вопрошать – мы те? –
Нет!
Возможно – никто и никому. Содержание – монотонный призрак другого смысла. Знак, намекающий на возможность смотреть в определенном направлении, но подразумевающий нечто иное.
Содержание приходило словно видение, или шепот – ранним утром, или в полночь, иногда пробиваясь сквозь августовский полуденный зной. Мне оставалось записывать его. Записывать, и почти сразу же забывать.
Это описания вмещают в себя отдельные события жизни – моей и людей мне знакомых, а также не-людей. В нем постоянно что-то подразумевается. Наверняка в нем можно прочесть любой другой сюжет, чем тот, который обозначен намеками и полутонами.
Можно ли назвать это поиском?
Кажется, что всегда должно что-то происходить. События должны развиваться. Когда ты становишься другим, но при этом остаешься собой. В любое мгновение жизни, даже в самое последнее, можно все кардинально изменить. Ты подходишь к какому-то итогу и, делая последний шаг, все кардинально меняешь.
Возможно, это поиск скрытого и подлинно человеческого. Того человеческого, в которое мы с маниакальной настойчивостью продолжаем верить.
Здесь есть те части, которые остались из прошлого. Другие возникли недавно. Третьи – совсем новые. Они разные. Но они об одном и том же.
Одна моя знакомая делает из ткани странных чучел, называя это искусством. С них свисают нитки и обрывки. Мне показалось однажды, что она оказалась в моей жизни совершенно случайно, поскольку я в ее жизни кажется также оказался человеком случайным, настолько, что через множество лет она меня забыла и не узнала – но она знала, что для некоторых событий в жизни нужны веские основания и невольно дала мне понять все то, ради чего стоит жить, что стоит искать и чем стоит дорожить. Сейчас я так не думаю, поскольку случилось после много чего. Но тогда я думал именно так. Пусть так и остается!
И последнее – где находится Небесная Эфиопия?
Небесная Эфиопия находится там же, где и Внутренняя Монголия.
И где-то между ними еще было Золото Тибета – и это тот блеск, которым покрыты священные изваяния Будды в монастырях, пещерах и заброшенных пагодах, о которых помнит лишь ветер и древние, старше времени, анахореты. Еще – это сияние горных вершин в лучах солнца, восходящего над ними на звук колокольчиков и древнего гимна.
Маракеш и Кедарнатх находятся примерно там же. Рядом с ними располагается Томасис, в котором за последние две тысячи лет мало что изменилось. И где по-прежнему коротает свои печальные дни одинокий Овидий, сидящий на утесе над суровым бушующим морем и смотрящий в туманную зыбкую даль – не появится ли на горизонте смутное очертание корабля, на котором возможно придут известия с той стороны мира, где всегда ждут.
0.
Кипарисы росли стройными рядами. В Партените. В Кацивели. В Симеизе. Когда я закрываю глаза, прислушиваюсь к шороху звезд за окном – они по-прежнему рядом, вокруг меня. Они, как и прежде, окутывают аурой своего пряного запаха.
Я сижу где-то среди скал между Симеизом и Кацивели, и разрезаю своим складным ножиком сочную дыню. Август. В августе дыни бывают только такими – приторными, переспевшими. Их сок обязательно должен стекать по рукам. По ее рукам.
Где-то в Керчи бывает кислое вино. Персики. Рыба по имени барабулька. И качающаяся на волнах луна.
1.
Миры остаются неразгаданными, даже если в них начинает что-то происходить.
Происходящее лишает восприятие привычных оснований. Словно старая штукатурка, со стен осыпаются привычные линии и краски. Отслаиваются кое-где обои, отходит паркет, скрипит пол, и что-то сверху напоминает о том, что там тоже кто-то есть. Кажется там, сверху, не пусто. Мы можем даже попытаться разгадать тайную логику происходящего по неясным шумам и шороху шагов. – Может быть это всего лишь движение мебели? Но кажется нет, там происходит что-то большее, что-то более значительное. Может быть, в этих шорохах звучит сама жизнь, или намек на нее, или ее тень.
Мы лежим на большой кровати, а сверху, над нами, этажом выше, разворачивается огромный и неведомый нам мир, о котором мы знаем только по смутным и отрывистым звукам.
И вдруг, в какой-то миг, предугадать который совершенно невозможно – теряются основания.
Что там? Что вообще происходит?
Где мое место во всем этом?
Все меняется. Становится волнительным и беспокойным. Как глаза ведьмы, своим блеском напоминающие странные огни вдоль горизонта. Начавшееся таинство вдруг усиливается движением этих огней. Их мерцающий свет украшает нить горизонта, словно блеск изумрудов. Но те, кто прикасается к миру с другой его стороны, так же малозаметны, как и другая сторона.
Движение подчинено мгновениям трансформаций. Они захватывают тебя. И в этом потоке ты мчишься… Знать бы еще куда? Но в этом вся таинственная суть происходящего. Миры мелькают вокруг. Они несутся в неизвестность вместе с тобой. Кажется, что они часть этой фундаментальной загадки. Но ответ на нее предельно прост – и миры, и ты, и все происходящее вокруг и вне – все это связано каким-то неведомым повествованием, нитью, словно чья-та речь длится в виде твоей жизнь. Кто-то рассказывает твою историю, в тот же самый момент, когда ты ее живешь.
Потом ты такой решаешь – ну все, хватит, моя жизнь, это только моя жизнь. Я главный рассказчик своего собственного сюжета. Ладно! – Пусть так. Как скажешь. Давай попробуем. И ты сжигаешь на полках старые рукописи, заметки, обрывки страниц с телефонами. Пепел бархатом покрывает твою кожу. Ты смотришь на себя в зеркале и перестаешь себя узнавать. Возможно в этот миг ты уже становишься немного другим, не таким, каким ты был прежде. И вот ты такой подходишь к дверному проему, смотришь в коридор, ведущий к выходу из дома. Но входная дверь распахнута. Смотришь наружу и видишь, что там, с наружи, все дико и силы в урагане безумствуют. И это больше, чем ты можешь сейчас вместить в свое сердце. Стихии дышат тайной и ужасом. Ветер поднимает листья и кружит их, поднимая в верх. Ты всматриваешься и видишь, что в проеме дверей что-то появляется. Что-то нечеловеческое. Оно странно двигается. Оно связано с тобой незримыми связями. Оно входит в твой дом и приближается к тебе. И этому нет объяснения. Это все не отсюда. И тогда ты разворачиваешься, чувствуешь, что в тебе пробуждается странная сила. Что-то закручивается внутри тебя. И ты неспешно взлетаешь к потолку. Пронзаешь его. Поднимаешься над черной бездной. И летишь. И весь мир летит в черную бездну, которая простирается в неведомую тьму неба.
2.
Я оглядываюсь вокруг себя. В какой-то момент начинаю чувствовать, что мое тело наливается тяжестью. Такой, которая тенет меня вниз. Обратно. К самому дну. Туда, где мир замер в своем беспокойном беспамятстве.
Я смотрю в собственное лицо. Но не могу узнать его. Мне кажется, что это мое лицо. Но так ли это на самом деле? У меня нет уверенности, поскольку мне не с чем его сравнить. Я вижу, как падение начинает удалять меня от самого себя. Лицо начинает распадаться на фрагменты. Целостность его рассеивается, словно очертания далекого города в тумане.
Я стремительно лечу куда-то в темноту. Мне кажется, что я теряю себя. Но в то же время «я-здесь».
Последнее, что исчезает во тьме, мой взгляд. Я знаю, что остаюсь один на один с тьмой. Она охватывает меня. Кажется, что она уже внутри меня. Она пропитывает. Она насквозь. Она до предела, не оставляя пустых пространств, сомнений и надежд.
И все это до тех пора, пока снова не встретишь взгляд, устремленный в собственные глаза.
3.
«Снова этот буфет… Я слишком часто и слишком давно захожу сюда. Надо менять привычки, иначе преследователи будут точно знать, где меня найти в любой момент. Все, что им потребуется, это пройти по созданному мной же маршруту и взять меня в одной из его точек». – Вот такая навязчивость… Но я пытаюсь исключить предсказания о том, куда хочу двигаться в следующий миг сновидения. Сюжет разворачивается спонтанно, и я не мешаю его развитию. Мое сознание пытается встретить свое отражение в его зеркалах. Это бегство. От одного лабиринта к другому. У меня странное имя. Некоторые произносят его наоборот. И в этом тоже нет никакой тайны. Я всего лишь открываю случайные в моей жизни книги и понимаю, что все сказанное в них повторяет сказанное некогда мной. Я вспоминаю об этом, когда повторяю про себя, вслед за прочитанным, свои слова во второй раз. Я перелистываю последнюю страницу и вижу там свое имя. За несколькими шагами мне открывается что-то новое. Я веду по стене, и под моими пальцами на шероховатой поверхности открываются вырубленные в камне знаки. Они повествуют о будущем и ведут в прошлое. Их написал кто-то похожий на меня. И тогда я забываю, в каком направлении я иду. Из будущего в прошлое, или из прошлого в будущее.
Но кто они? –
Есть разные мосты в этом мире. Но ни что уже не согреет ангелов, случайно, или по чьей-то воле попавших сюда. Им в спину раздается одна и та же фраза –
я достану маленькую черную книгу со своими стихами они как выстрел в висок они как бритва по крыльям в них тишина и покой спите на берегу скорби смотрите в глубину неба – вы помните сиреневую бездну космоса сквозь которую мчались вы погруженные в любовь и смех вы помните свет далеких созвездий в этом мире он холоден и бесконечно далек он не греет вас сквозь провалы крыш сквозь ветки деревьев сквозь окна квартир и стены пещер вы можете бесконечно искать свой выход но выход сам найдет вас и среди бескрайних полей и туманных лесов ждет вас мир теней отделяющий вашу обреченность от солнечных лугов Гирасса –
Кто из нас сможет пройти этот мир теней? Над которым раздаются слова древнего заклинания – или это просто чья-то несвязная речь.
Над сиреневым морем улетают в даль птицы –
Над развернутой далью, чернеющей мглою.
Слышишь – шепот идет за тобой, пыль с туманом течет
Над распаханным морем.
Видишь эти полотна, знаки в мертвых гробницах… –
Над проломами крыш улетают в даль птицы.
За провалами глаз чернеют глазницы.
Мягкий мрамор зеркал –
Блеск, подернутый тьмою.
4.
Память покрывает древние холмы. Храмы. Молчаливые бездны. И деревья стоят увитые плющом. И дно покоится, укрытое зарослями папоротника. Там была память – Помнишь?
- Как будто бы не со мной. Как будто бы не в моей жизни. Словно сон. Я силюсь вспомнить, но не знаю, было ли все это? Я будто бы видела уже эти глаза. Я будто бы уже возвращалась сюда однажды. И эти руки будто бы уже касались моего лица.
- Это какие-то обрывки воспоминаний, память, которая необъяснимым образом сохранилась.
- Для чего?
Я о тебе знаю…
Я знаю, что ты есть…
Я буду помнить о тебе…
Я буду о тебе помнить, где бы ты ни был…
5.
Все начиналось буднично.
Я открыл глаза в один из дней и понял, что это уже началось. Все, что движется дальше от этого мгновения – неминуемо. Всматриваясь в шероховатость стены я видел течение времени сквозь ее узор. И однажды, спускаясь с горы, я обернулся, и увидел, как исчезает вершина, напоминающая буддийскую ступу, и солнце, напоминающее, колесо дхармы. И когда все замерло, туман напомнил мне покрывало, накинутое на лицо мира.
И в этот миг темное солнце в глубине земли стало сиять особенно невыносимо.
6.
Я хочу вернуться домой, но кто меня будет ждать здесь. Мы все чужие здесь. В этом мире. И странно, что мы еще здесь, когда почти никого уже не осталось.
- Посмотрите в глаза ваших любимых, они покрыты сетью изумрудных капилляров. И глядя в них, вы поймете, что в вашей голове… Откройте свое сердце пророчеству, откровению, которое изменит вас, как только войдет в вас.
- Странно, но я не верю пророчествам.
- Ты не веришь пророчествам?
- Нет, я не верю пророчествам…
- Тогда чему ты веришь?
- Я верю в банальность, заурядность и повседневность. Я верю только тому, что вижу перед собой. Я верю только тому, что чувствует моя рука, только тому, что произносит мой язык, только тому, что слышит мое ухо.
Кипарисы росли стройными рядами. В Партените. В Кацивели. В Симеизе. Когда я закрываю глаза, прислушиваюсь к шороху звезд за окном – они по-прежнему рядом, вокруг меня. Они, как и прежде, окутывают аурой своего пряного запаха.
Я сижу где-то среди скал между Симеизом и Кацивели, и разрезаю своим складным ножиком сочную дыню. Август. В августе дыни бывают только такими – приторными, переспевшими. Их сок обязательно должен стекать по рукам. По ее рукам.
Где-то в Керчи бывает кислое вино. Персики. Рыба по имени барабулька. И качающаяся на волнах луна.
1.
Миры остаются неразгаданными, даже если в них начинает что-то происходить.
Происходящее лишает восприятие привычных оснований. Словно старая штукатурка, со стен осыпаются привычные линии и краски. Отслаиваются кое-где обои, отходит паркет, скрипит пол, и что-то сверху напоминает о том, что там тоже кто-то есть. Кажется там, сверху, не пусто. Мы можем даже попытаться разгадать тайную логику происходящего по неясным шумам и шороху шагов. – Может быть это всего лишь движение мебели? Но кажется нет, там происходит что-то большее, что-то более значительное. Может быть, в этих шорохах звучит сама жизнь, или намек на нее, или ее тень.
Мы лежим на большой кровати, а сверху, над нами, этажом выше, разворачивается огромный и неведомый нам мир, о котором мы знаем только по смутным и отрывистым звукам.
И вдруг, в какой-то миг, предугадать который совершенно невозможно – теряются основания.
Что там? Что вообще происходит?
Где мое место во всем этом?
Все меняется. Становится волнительным и беспокойным. Как глаза ведьмы, своим блеском напоминающие странные огни вдоль горизонта. Начавшееся таинство вдруг усиливается движением этих огней. Их мерцающий свет украшает нить горизонта, словно блеск изумрудов. Но те, кто прикасается к миру с другой его стороны, так же малозаметны, как и другая сторона.
Движение подчинено мгновениям трансформаций. Они захватывают тебя. И в этом потоке ты мчишься… Знать бы еще куда? Но в этом вся таинственная суть происходящего. Миры мелькают вокруг. Они несутся в неизвестность вместе с тобой. Кажется, что они часть этой фундаментальной загадки. Но ответ на нее предельно прост – и миры, и ты, и все происходящее вокруг и вне – все это связано каким-то неведомым повествованием, нитью, словно чья-та речь длится в виде твоей жизнь. Кто-то рассказывает твою историю, в тот же самый момент, когда ты ее живешь.
Потом ты такой решаешь – ну все, хватит, моя жизнь, это только моя жизнь. Я главный рассказчик своего собственного сюжета. Ладно! – Пусть так. Как скажешь. Давай попробуем. И ты сжигаешь на полках старые рукописи, заметки, обрывки страниц с телефонами. Пепел бархатом покрывает твою кожу. Ты смотришь на себя в зеркале и перестаешь себя узнавать. Возможно в этот миг ты уже становишься немного другим, не таким, каким ты был прежде. И вот ты такой подходишь к дверному проему, смотришь в коридор, ведущий к выходу из дома. Но входная дверь распахнута. Смотришь наружу и видишь, что там, с наружи, все дико и силы в урагане безумствуют. И это больше, чем ты можешь сейчас вместить в свое сердце. Стихии дышат тайной и ужасом. Ветер поднимает листья и кружит их, поднимая в верх. Ты всматриваешься и видишь, что в проеме дверей что-то появляется. Что-то нечеловеческое. Оно странно двигается. Оно связано с тобой незримыми связями. Оно входит в твой дом и приближается к тебе. И этому нет объяснения. Это все не отсюда. И тогда ты разворачиваешься, чувствуешь, что в тебе пробуждается странная сила. Что-то закручивается внутри тебя. И ты неспешно взлетаешь к потолку. Пронзаешь его. Поднимаешься над черной бездной. И летишь. И весь мир летит в черную бездну, которая простирается в неведомую тьму неба.
2.
Я оглядываюсь вокруг себя. В какой-то момент начинаю чувствовать, что мое тело наливается тяжестью. Такой, которая тенет меня вниз. Обратно. К самому дну. Туда, где мир замер в своем беспокойном беспамятстве.
Я смотрю в собственное лицо. Но не могу узнать его. Мне кажется, что это мое лицо. Но так ли это на самом деле? У меня нет уверенности, поскольку мне не с чем его сравнить. Я вижу, как падение начинает удалять меня от самого себя. Лицо начинает распадаться на фрагменты. Целостность его рассеивается, словно очертания далекого города в тумане.
Я стремительно лечу куда-то в темноту. Мне кажется, что я теряю себя. Но в то же время «я-здесь».
Последнее, что исчезает во тьме, мой взгляд. Я знаю, что остаюсь один на один с тьмой. Она охватывает меня. Кажется, что она уже внутри меня. Она пропитывает. Она насквозь. Она до предела, не оставляя пустых пространств, сомнений и надежд.
И все это до тех пора, пока снова не встретишь взгляд, устремленный в собственные глаза.
3.
«Снова этот буфет… Я слишком часто и слишком давно захожу сюда. Надо менять привычки, иначе преследователи будут точно знать, где меня найти в любой момент. Все, что им потребуется, это пройти по созданному мной же маршруту и взять меня в одной из его точек». – Вот такая навязчивость… Но я пытаюсь исключить предсказания о том, куда хочу двигаться в следующий миг сновидения. Сюжет разворачивается спонтанно, и я не мешаю его развитию. Мое сознание пытается встретить свое отражение в его зеркалах. Это бегство. От одного лабиринта к другому. У меня странное имя. Некоторые произносят его наоборот. И в этом тоже нет никакой тайны. Я всего лишь открываю случайные в моей жизни книги и понимаю, что все сказанное в них повторяет сказанное некогда мной. Я вспоминаю об этом, когда повторяю про себя, вслед за прочитанным, свои слова во второй раз. Я перелистываю последнюю страницу и вижу там свое имя. За несколькими шагами мне открывается что-то новое. Я веду по стене, и под моими пальцами на шероховатой поверхности открываются вырубленные в камне знаки. Они повествуют о будущем и ведут в прошлое. Их написал кто-то похожий на меня. И тогда я забываю, в каком направлении я иду. Из будущего в прошлое, или из прошлого в будущее.
Но кто они? –
Есть разные мосты в этом мире. Но ни что уже не согреет ангелов, случайно, или по чьей-то воле попавших сюда. Им в спину раздается одна и та же фраза –
я достану маленькую черную книгу со своими стихами они как выстрел в висок они как бритва по крыльям в них тишина и покой спите на берегу скорби смотрите в глубину неба – вы помните сиреневую бездну космоса сквозь которую мчались вы погруженные в любовь и смех вы помните свет далеких созвездий в этом мире он холоден и бесконечно далек он не греет вас сквозь провалы крыш сквозь ветки деревьев сквозь окна квартир и стены пещер вы можете бесконечно искать свой выход но выход сам найдет вас и среди бескрайних полей и туманных лесов ждет вас мир теней отделяющий вашу обреченность от солнечных лугов Гирасса –
Кто из нас сможет пройти этот мир теней? Над которым раздаются слова древнего заклинания – или это просто чья-то несвязная речь.
Над сиреневым морем улетают в даль птицы –
Над развернутой далью, чернеющей мглою.
Слышишь – шепот идет за тобой, пыль с туманом течет
Над распаханным морем.
Видишь эти полотна, знаки в мертвых гробницах… –
Над проломами крыш улетают в даль птицы.
За провалами глаз чернеют глазницы.
Мягкий мрамор зеркал –
Блеск, подернутый тьмою.
4.
Память покрывает древние холмы. Храмы. Молчаливые бездны. И деревья стоят увитые плющом. И дно покоится, укрытое зарослями папоротника. Там была память – Помнишь?
- Как будто бы не со мной. Как будто бы не в моей жизни. Словно сон. Я силюсь вспомнить, но не знаю, было ли все это? Я будто бы видела уже эти глаза. Я будто бы уже возвращалась сюда однажды. И эти руки будто бы уже касались моего лица.
- Это какие-то обрывки воспоминаний, память, которая необъяснимым образом сохранилась.
- Для чего?
Я о тебе знаю…
Я знаю, что ты есть…
Я буду помнить о тебе…
Я буду о тебе помнить, где бы ты ни был…
5.
Все начиналось буднично.
Я открыл глаза в один из дней и понял, что это уже началось. Все, что движется дальше от этого мгновения – неминуемо. Всматриваясь в шероховатость стены я видел течение времени сквозь ее узор. И однажды, спускаясь с горы, я обернулся, и увидел, как исчезает вершина, напоминающая буддийскую ступу, и солнце, напоминающее, колесо дхармы. И когда все замерло, туман напомнил мне покрывало, накинутое на лицо мира.
И в этот миг темное солнце в глубине земли стало сиять особенно невыносимо.
6.
Я хочу вернуться домой, но кто меня будет ждать здесь. Мы все чужие здесь. В этом мире. И странно, что мы еще здесь, когда почти никого уже не осталось.
- Посмотрите в глаза ваших любимых, они покрыты сетью изумрудных капилляров. И глядя в них, вы поймете, что в вашей голове… Откройте свое сердце пророчеству, откровению, которое изменит вас, как только войдет в вас.
- Странно, но я не верю пророчествам.
- Ты не веришь пророчествам?
- Нет, я не верю пророчествам…
- Тогда чему ты веришь?
- Я верю в банальность, заурядность и повседневность. Я верю только тому, что вижу перед собой. Я верю только тому, что чувствует моя рука, только тому, что произносит мой язык, только тому, что слышит мое ухо.