Кипарисы росли стройными рядами. В Партените. В Кацивели. В Симеизе. Когда я закрываю глаза, прислушиваюсь к шороху звезд за окном – они по-прежнему рядом, вокруг меня. Они, как и прежде, окутывают аурой своего пряного запаха.

Я сижу где-то среди скал между Симеизом и Кацивели, и разрезаю своим складным ножиком сочную дыню. Август. В августе дыни бывают только такими – приторными, переспевшими. Их сок обязательно должен стекать по рукам. По ее рукам.

Где-то в Керчи бывает кислое вино. Персики. Рыба по имени барабулька. И качающаяся на волнах луна.

1.

Миры остаются неразгаданными, даже если в них начинает что-то происходить.

Происходящее лишает восприятие привычных оснований. Словно старая штукатурка, со стен осыпаются привычные линии и краски. Отслаиваются кое-где обои, отходит паркет, скрипит пол, и что-то сверху напоминает о том, что там тоже кто-то есть. Кажется там, сверху, не пусто. Мы можем даже попытаться разгадать тайную логику происходящего по неясным шумам и шороху шагов. – Может быть это всего лишь движение мебели? Но кажется нет, там происходит что-то большее, что-то более значительное. Может быть, в этих шорохах звучит сама жизнь, или намек на нее, или ее тень.

Мы лежим на большой кровати, а сверху, над нами, этажом выше, разворачивается огромный и неведомый нам мир, о котором мы знаем только по смутным и отрывистым звукам.

И вдруг, в какой-то миг, предугадать который совершенно невозможно – теряются основания.

Что там? Что вообще происходит?

Где мое место во всем этом?

Все меняется. Становится волнительным и беспокойным. Как глаза ведьмы, своим блеском напоминающие странные огни вдоль горизонта. Начавшееся таинство вдруг усиливается движением этих огней. Их мерцающий свет украшает нить горизонта, словно блеск изумрудов. Но те, кто прикасается к миру с другой его стороны, так же малозаметны, как и другая сторона.

Движение подчинено мгновениям трансформаций. Они захватывают тебя. И в этом потоке ты мчишься… Знать бы еще куда? Но в этом вся таинственная суть происходящего. Миры мелькают вокруг. Они несутся в неизвестность вместе с тобой. Кажется, что они часть этой фундаментальной загадки. Но ответ на нее предельно прост – и миры, и ты, и все происходящее вокруг и вне – все это связано каким-то неведомым повествованием, нитью, словно чья-та речь длится в виде твоей жизнь. Кто-то рассказывает твою историю, в тот же самый момент, когда ты ее живешь.

Потом ты такой решаешь – ну все, хватит, моя жизнь, это только моя жизнь. Я главный рассказчик своего собственного сюжета. Ладно! – Пусть так. Как скажешь. Давай попробуем. И ты сжигаешь на полках старые рукописи, заметки, обрывки страниц с телефонами. Пепел бархатом покрывает твою кожу. Ты смотришь на себя в зеркале и перестаешь себя узнавать. Возможно в этот миг ты уже становишься немного другим, не таким, каким ты был прежде. И вот ты такой подходишь к дверному проему, смотришь в коридор, ведущий к выходу из дома. Но входная дверь распахнута. Смотришь наружу и видишь, что там, с наружи, все дико и силы в урагане безумствуют. И это больше, чем ты можешь сейчас вместить в свое сердце. Стихии дышат тайной и ужасом. Ветер поднимает листья и кружит их, поднимая в верх. Ты всматриваешься и видишь, что в проеме дверей что-то появляется. Что-то нечеловеческое. Оно странно двигается. Оно связано с тобой незримыми связями. Оно входит в твой дом и приближается к тебе. И этому нет объяснения. Это все не отсюда. И тогда ты разворачиваешься, чувствуешь, что в тебе пробуждается странная сила. Что-то закручивается внутри тебя. И ты неспешно взлетаешь к потолку. Пронзаешь его. Поднимаешься над черной бездной. И летишь. И весь мир летит в черную бездну, которая простирается в неведомую тьму неба.

2.

Я оглядываюсь вокруг себя. В какой-то момент начинаю чувствовать, что мое тело наливается тяжестью. Такой, которая тенет меня вниз. Обратно. К самому дну. Туда, где мир замер в своем беспокойном беспамятстве.
Я смотрю в собственное лицо. Но не могу узнать его. Мне кажется, что это мое лицо. Но так ли это на самом деле? У меня нет уверенности, поскольку мне не с чем его сравнить. Я вижу, как падение начинает удалять меня от самого себя. Лицо начинает распадаться на фрагменты. Целостность его рассеивается, словно очертания далекого города в тумане.

Я стремительно лечу куда-то в темноту. Мне кажется, что я теряю себя. Но в то же время «я-здесь».

Последнее, что исчезает во тьме, мой взгляд. Я знаю, что остаюсь один на один с тьмой. Она охватывает меня. Кажется, что она уже внутри меня. Она пропитывает. Она насквозь. Она до предела, не оставляя пустых пространств, сомнений и надежд.

И все это до тех пора, пока снова не встретишь взгляд, устремленный в собственные глаза.

3.

«Снова этот буфет… Я слишком часто и слишком давно захожу сюда. Надо менять привычки, иначе преследователи будут точно знать, где меня найти в любой момент. Все, что им потребуется, это пройти по созданному мной же маршруту и взять меня в одной из его точек». – Вот такая навязчивость… Но я пытаюсь исключить предсказания о том, куда хочу двигаться в следующий миг сновидения. Сюжет разворачивается спонтанно, и я не мешаю его развитию. Мое сознание пытается встретить свое отражение в его зеркалах. Это бегство. От одного лабиринта к другому. У меня странное имя. Некоторые произносят его наоборот. И в этом тоже нет никакой тайны. Я всего лишь открываю случайные в моей жизни книги и понимаю, что все сказанное в них повторяет сказанное некогда мной. Я вспоминаю об этом, когда повторяю про себя, вслед за прочитанным, свои слова во второй раз. Я перелистываю последнюю страницу и вижу там свое имя. За несколькими шагами мне открывается что-то новое. Я веду по стене, и под моими пальцами на шероховатой поверхности открываются вырубленные в камне знаки. Они повествуют о будущем и ведут в прошлое. Их написал кто-то похожий на меня. И тогда я забываю, в каком направлении я иду. Из будущего в прошлое, или из прошлого в будущее.

Но кто они? –

Есть разные мосты в этом мире. Но ни что уже не согреет ангелов, случайно, или по чьей-то воле попавших сюда. Им в спину раздается одна и та же фраза –

я достану маленькую черную книгу со своими стихами они как выстрел в висок они как бритва по крыльям в них тишина и покой спите на берегу скорби смотрите в глубину неба – вы помните сиреневую бездну космоса сквозь которую мчались вы погруженные в любовь и смех вы помните свет далеких созвездий в этом мире он холоден и бесконечно далек он не греет вас сквозь провалы крыш сквозь ветки деревьев сквозь окна квартир и стены пещер вы можете бесконечно искать свой выход но выход сам найдет вас и среди бескрайних полей и туманных лесов ждет вас мир теней отделяющий вашу обреченность от солнечных лугов Гирасса –

Кто из нас сможет пройти этот мир теней? Над которым раздаются слова древнего заклинания – или это просто чья-то несвязная речь.

Над сиреневым морем улетают в даль птицы –
Над развернутой далью, чернеющей мглою.
Слышишь – шепот идет за тобой, пыль с туманом течет
Над распаханным морем.
Видишь эти полотна, знаки в мертвых гробницах… –
Над проломами крыш улетают в даль птицы.
За провалами глаз чернеют глазницы.
Мягкий мрамор зеркал –
Блеск, подернутый тьмою.

4.

Память покрывает древние холмы. Храмы. Молчаливые бездны. И деревья стоят увитые плющом. И дно покоится, укрытое зарослями папоротника. Там была память – Помнишь?

- Как будто бы не со мной. Как будто бы не в моей жизни. Словно сон. Я силюсь вспомнить, но не знаю, было ли все это? Я будто бы видела уже эти глаза. Я будто бы уже возвращалась сюда однажды. И эти руки будто бы уже касались моего лица.
- Это какие-то обрывки воспоминаний, память, которая необъяснимым образом сохранилась.
- Для чего?

Я о тебе знаю…
Я знаю, что ты есть…
Я буду помнить о тебе…
Я буду о тебе помнить, где бы ты ни был…

5.

Все начиналось буднично.
Я открыл глаза в один из дней и понял, что это уже началось. Все, что движется дальше от этого мгновения – неминуемо. Всматриваясь в шероховатость стены я видел течение времени сквозь ее узор. И однажды, спускаясь с горы, я обернулся, и увидел, как исчезает вершина, напоминающая буддийскую ступу, и солнце, напоминающее, колесо дхармы. И когда все замерло, туман напомнил мне покрывало, накинутое на лицо мира.

И в этот миг темное солнце в глубине земли стало сиять особенно невыносимо.

6.

Я хочу вернуться домой, но кто меня будет ждать здесь. Мы все чужие здесь. В этом мире. И странно, что мы еще здесь, когда почти никого уже не осталось.

- Посмотрите в глаза ваших любимых, они покрыты сетью изумрудных капилляров. И глядя в них, вы поймете, что в вашей голове… Откройте свое сердце пророчеству, откровению, которое изменит вас, как только войдет в вас.

- Странно, но я не верю пророчествам.
- Ты не веришь пророчествам?
- Нет, я не верю пророчествам…
- Тогда чему ты веришь?
- Я верю в банальность, заурядность и повседневность. Я верю только тому, что вижу перед собой. Я верю только тому, что чувствует моя рука, только тому, что произносит мой язык, только тому, что слышит мое ухо.

7.

Почти ничего невозможно было расслышать. Она постоянно что-то кричала мне. Я не мог разобрать что. Она пила апельсиновый сок с водкой.

У нее жесткие руки. Такие, что крошатся стаканы и просыпаются на пол. Она пишет золотом вдоль неба, на обоях и по стеклу. На вырванных страницах она ставит свои автографы. Перерисовывает безумие на улыбку, и наоборот. Она живет в телефонной трубке, чей номер после полуночи всегда хранит молчание. Почти всегда. Знаки на ее пальцах напоминали лотосы, а на внутренней поверхности кожи был по всему телу разбросан текст следующего содержания…

Инсталляция реальности:
создавать надписи на белых полотнах истории потом рвать эти полотна в клочья и из обрывков собирать рукописи которые становятся текстом новой космогонии где в предисловии и в пояснении к знакам должно звучать то что доступно нашему восприятию лишь отчасти и то что вы всего лишь насмешка бога

8.

Я ничего так и не понял – ни из того, ни из другого, ни из пророчеств, ни из откровений, ни из бреда сумасшедших, которых так много по вечерам на улицах города. Потом подошла Вика. Ее лицо было разбито. Под носом запекшаяся кровь. Села. Сидит. Совсем растерянная.

- Дашь, может быть, немного денег...
- Дам, только сначала покурим. – Мы сидим курим. У меня в сумке две банки пива.
- Ты хочешь пива?
- Да.

Даю ей пиво. Она рассказываем мне о своей жизни. Как она ночует на стройки. Про детдом. Про мать, которая ее бросила. Потом рассказывает свой сон. Потом плачет. Я даю ей немного денег. Она говорит, что не может их взять.

- Почему?
- Ты меня выслушал…
- Бери, все в порядке.

Перед тем как уйти, она протянула мне книгу, которую, как оказалось, нашла на стройке. Я открываю книгу. Читаю –

тут важно понять главное возможно самое главное – нет там или здесь нет внешнего или внутреннего все это миражи возникающие в попытке сдержать бьющийся в конвульсиях разум есть лишь сфера которая формирует хаос внешнего во внутреннем определяет бесконечные пределы внутреннего для внешнего незакрытые области там так и остаются дырами в них ускользает то что невозможно вместить и то что бесформенно хаос так и пребывает сам в себе и это главное – то что постоянно ускользает забирая нас с собой никакими границами его не поймать это самое важное но где как и через что покоится эта сфера в чем ее откровение – неизвестно в каком отношении и в какой зависимости находятся эта сфера и то что ускользает но кажется во всем этом есть то что я следует записать на внутренней поверхности твоей кожи…

– «Случайные перемены воздуха и воды в тени деревьев».

9.

Божественное прорывалось сквозь прорези шелка. Ветки и цветы сливы были вплетены в ткань. Изумруды бисером были рассыпаны по ночному небу. Старый Один, несший на своих плечах по ворону, шествовал к последнему воплощению.

Я повстречался с ним однажды, когда стоял на краю дороги и ждал своих товарищей. Он звякнул в ответ бубенчиками на посохе и подарил свой выбитый глаз. Теперь иногда мне видно то, что в принципе невозможно увидеть. Время от времени я погружаюсь в зеркальные поверхности его глаза, и весь мир преображается.

Когда я виделся с ним в последний раз, он сказал мне, как правильно расставить знаки и сочетания слов, прорывающихся время от времени сквозь ткань реальности.

Потом он сказал мне, что я связан с ней цепью – цепью неизвестной вины, и все бы замечательно, только какой в том смысл?

10.

Иногда меня посещают странные воспоминания из прошлой жизни. Но для кого они на самом деле? Кто сможет, или должен, почерпнуть из них хоть какое-то содержание? Когда вокруг никого, кроме замерших теней. И какие нелепые вопросы, когда никого рядом нет.

Лишь мертвые ублюдки, решившие, что они слишком, живы, чтобы быть великодушными.

Я помню тебя стоящей на железнодорожном мосту. На тех фотографиях у тебя очень странное выражение лица. От того, что под нами проносились поезда, ты молчала. А в паузах ты говорила что-то. Но железнодорожные разъезды и провода линий электропередачи впечатляли меня больше, чем все то, что ты говорила мне. Потом ты куда-то уехала из моей головы. Я не жалел, только подумал, что из не отосланных тебе писем можно составить небольшой роман. За это время у меня их накопилось слишком много. Слишком много писем для небольшого романа… И все же, – как ты поживаешь, радость моя? Думаю о тебе. Но что-то стало совсем по-другому. Чем тогда, когда мы могли сидеть всю ночь в коридоре на старом офисном столе, сонные и уставшие, и целовать друг другу уши.

Инсталляция реальности:
тихая мелодия должна продолжить свое звучание словно она погребальная песня оборотня над нашими душами прощайтесь с любимыми и уходите в ночь твое сердце покрывается мхом ты уходишь в вечность ласковые овцы входят в твое сознание они уже здесь они все цело и здесь ты становишься древним идолом ты становишься камнем вмерзшим в вечную мерзлоту сердца

Она распахнула свой халат. Показала груд. И села на диван.

- Прикоснись ко мне своими губами… Но я не могу быть твоей.
- Отчего же…

Она вставила кассету в магнитофон.

- Записала ее специально для тебя. Это Янка. Ты знаешь?
- Да, знаю.

Потом мы молчали и слушали. Много позже она обстригла волосы. И перед этим она разбилась на машине со своим мужем. Задолго до того, как она остригла свои волосы, она разбилась на машине со своим мужем. Последний раз я видел ее много позже, совсем недавно, на фотографии с ее могилы. Она такая незнакомая… Фотографию сделала Яна, последняя кто помнит нас и последняя из того нашего времени, когда было слишком много солнечного света и слишком длинные ночи, яблочное вино и полное непонимание будущего. У меня длинные волосы. У нее длинны пальцы. Потом она сутулилась. Плакала. Поправилась. Вышла замуж. Рома – Рома: блять, где в этой глуши найти дилера? Глушь называлась Кореизом. Когда мы разговаривали с ней у меня в животе спазмами сводила тревога. Наверное тревога…

- Я приеду к тебе. Хочешь?

- Наверное уже нет. Ты с Ромой приедешь?

Потом она мне звонит и говорит, что беременна. Я бегу на свои лекции, к своим студентам. Потом какие-то ее обострения. Больница. Потом ничего не случилось. Я сижу и смотрю в стену. Я думаю о том, что возможно глубоко в душе я буддист. Мне хорошо смотреть в стену и не видеть себя. Но видеть несуществующее яблоко. Я смотрю в стену и перестаю чувствовать хоть что-то. И понимаю, что нет стены, нет меня, нет Ани, нет машины, нет дороги и грузовика, нет предсмертного визга тормозов, нет их тел, ничего больше нет. Есть только вот это нет. Я жидкой бесформенной массой сползаю вниз, на пол. Теперь я смотрю на потолок, которого тоже нет. Нет ее мужа, с которым она ехала на машине и с которым она разбилась на своей машине после чего она остригла свои волосы что бы до этого успеть умереть со своим мужем с которым ехала на машине именно для того чтобы умереть чтобы позже состричь свои волосы и снова умереть предварительно перед тек как остричь свои волосы чтобы вовремя умереть со своим мужем именно в тот момент когда она ехала с ним на своей машине.

- Кто это изображен на ее могиле?
- Это Аня.
- А почему она так странно выглядит?
- Потому что она остригла свои волосы, перед тем как разбиться.

11.

Все было пустынно, полупрозрачно. Прохладный воздух стекал с подоконника. На подоконнике стоят в горшках цветы. Они тоже отражаются в том зеркале. Но мне сложно узнавать в них эти отражения. Что вообще происходит с этими цветами в момент альтерации? Потом я вышел на улицу.

Туманная дымка окутывала предметы. Фонарные столбы и скамейки в парке. Провода. Мусор на тротуаре. Дымка наползала на город, слизывая все его краски, все его витрины и рекламные вывески. Я закрыл глаза, и все как будто бы исчезло. В тот же миг. Но порывы случайного ветра заставили меня очнуться.

Когда открываешь глаза, то понимаешь, что становится сложно дышать. Становится сложно думать. Настраиваешь себя на то, чтобы как-то ужиться с этим непостоянством. С этим нелепым абсурдом. С этой унылой никчемностью. С этими странными, лишними здесь и где-либо еще прохожими. Отвратительными оборванцами, снующими в суете пустынных улиц. Я один в этой толпе одичалых нищих.

Ветер похож на удушливый закат.

Будь проклято все ничтожно малое, что было создано под этими небесами. – Так подумал он/я. И ему показалось, что так он/я закричал. На него обернулись. Но он/я не был уверен, что произнес это в слух. Но это уже и не важно. Главное, что его услышали те немногие, кто еще остался в толпе этих нищих.

Это похоже на пробуждение наоборот. Когда подобным образом просыпаешься, то на некоторое время перестаешь узнавать себя в этом мире. И словно ждешь смерти после каждого следующего вдоха. Но она не наступает. И ты постепенно привыкаешь к этой безысходной иллюзии вечности.

К иллюзии вечности, длящейся бесконечно, невозможно долго. В этом унылом однообразии. Слишком долгом, чтобы перестать надеяться на то, что небо изменится. И звезды снова возвестят свой восход. Луна упала, поранившись о края повседневности, о края будничных страстей, заполняющих собой кухни, где холодильники, скатерти, тарелки, столовые приборы, чашки, еда, цветы на подоконнике, банальность, унылая повседневность потрескавшихся стен, пронзенных пятнами плесени, которые равносильны безнадежной утрате смысла, но вопрос – почему я до сих пор здесь, среди этих унылых будней?

В белесом тумане ты словно младенец в материнской утробе.
В невесомости, слегка приоткрывая время от времени глаза, вращаешься, и не спеша, плавно двигаешь руками, ногами и головой.
Втягиваешь живот, расширяешь грудную клетку.
Приоткрываешь расслабленный, слегка надорванный спазмом рот.
Медленно сжимаешь свои крохотные кулачки и так же медленно их разжимаешь.
Потом пробуешь издать звук.
Из тебя вытекают твои сладкие слюни.
Твои сладкие слюни словно сны.
Она как патока.
Сначала чуть слышно, лишь воздух, наполненный легкой вибрацией чуть уловимых шипящих.
Затем все громче и громче.
И вот ты уже кричишь, так, что вздуваются вены на твоей шее и лопаются капилляры на поверхности твоих глаз.

12.

Я прозвал его Выбитым Глазом Одина. Из него мне что-то виделось. Я мог наблюдать за собой. В нем разыгрывались драмы. В нем я искал откровения, или что-то подобное, что-то скрытое от меня. Мне всегда казалось, что должно быть что-то скрытое и неочевидное. С этой мыслью я засыпал. Иногда эта мысль будила меня под утро, или глубокой ночью. И я оставался какое-то время в ее власти. Каким-то странным образом время откровений было подчинено фазам луны. И я также знал, что в некоторых ее фазах, мертвые богини оживают. Что-то пробуждается в их животе. Когда они начинают чесать волосы на своих бедрах, в фессалийских горах начинают суетиться жрецы древних культов, оскопленные от начала времен. Тогда плодотворящая богиня, увитая змеями, садится на обласканную испарениями землю.
Она мочится в землю.
Она оплодотворяет ее собой. Своими соками, которыми сочится ее кожа.
Пот стекает по ее шее.
Молоко стекает из ее груди.
Она отдает всю себя почве, из которой должны произрасти все ее дети.
Почва – это тоже она.
Она целует себя.
Она рыдает в себя.
Она впитывает себя.
Поглощает и отрыгивает.
Она вытекает из себя и слизывает себя.
Она совокупляется с собой.
И земля вокруг нее покрывается белоснежными цветами с терпким запахом, таким же, как ее влажны губы.

13.

Ему всегда казалось, что есть что-то, что необходимо разыскать. Или, быть может, ему кто-то об этом намекнул. Но, в сущности, это не имеет значения. Как случайный прохожий, говорящий, что все здесь вроде свои, он повторял себе, что пути Господни не отмечены в картах.

За окном светало. Закрыв за собой дверь, он вышел из квартиры, подумав: «Любовь – это изумрудные стекла: одни на солнце сияют, а другие погружаются в тело». На улице было прохладно.

Кто-то его позвал и потребовал вернуть все, что должен и еще – обещали воздать сполна. Но мир странен и болезнен, а принятая позиция самоотречения принимается лишь теми, кто уже мертв. И он продолжал смотреть в небо, по привычке вычерчивая в нем венчиком камыша знак царской власти над временем и безумием. Эта таинственная формула всегда будоражила его сознание. Знаки реальности неминуемо путались. Чтобы сохранить свое присутствие, он гвоздем прибивал к мостовой башмак с левой ноги и стоял обутым в нем некоторое время, созерцая нервное мелькание образов вокруг себя. Но в этот раз ему вспомнилась история недавнего развоплощения.

Когда этот ребенок умирал, в бреду он кричал, чтобы его отпустили свободным и красивым. Потом он начало жадно глотать воздух, широко раскрыл глаза и что-то прохрипел страшное. И это был уже не его голос, а голос пришедшего за ним. В воздухе повисло молчание. Никто не знал, что происходит и что нужно делать в этот момент. В ушах его рыдавшей матери и растерянного отца раздался тихий гул. Над телом ребенка что-то происходило, какое-то шевеление. Когда его распахнутые глаза перестали смыкаться, мать обрушилась в беспамятство. Отец стоял потрясенный и смотрел сквозь стену, не замечая ее. Так продолжалось некоторое непродолжительное время. Время, казалось, замерло, а пространство было наполнено оцепенением.

- Не шумите, будьте печальны, сегодня все мы здесь приглашенные, а завтра будем ли мы здесь – кто знает… – сказали пришедшие без тени.

Смирение.
Благоприятные условия миновали.
Те, кто жаждет – лишены главного.
Приближаешься к нему, но он уже не тот.
Те, кто остался – остаются наедине с собой.
Ушедшие – остаются в тайне.
И Бог с ними!

– «Случайные перемены воздуха и воды в тени деревьев».

14.
Алхимический принцип гласит, что он должен был выскочить из пасти дракона – что бы реализоваться, как преображенный Меркурий. И вот он выскочил из пасти дракона. Наблюдавшие за ним слегка опешили.

- Какая нелепость, – воскликнули они.

Он остановился и замер. Прислушался к пустым коридорам. Прислонил ухо к шершавой стене. Он знал, что впереди всегда пусто. Впереди никто не ждет. Позади всегда шелест. А здесь молчание, которого слишком много для его ушей. Слишком много пустоты для этих глаз. И он начал сочинять свою первую молитву.

- Мертвые, – шептал неистово и в ярости он, – вставайте! Наступил ваш час слушать и говорить. Боги будут свидетельствовать, а нищие будут молчать! Унылые твори – поднимите свои глаза. Взгляните на зарождающуюся зарю нового откровения. Все ваши жертвы отныне будут замешаны на крови ваших детей.

Он прислонился к черному проему двери. В его глубине он увидел странные картины из своего недавнего сна. Странные знаки и надписи. В пустоте, врезавшейся в серые камни стен. И где-то в глубине стены, которая стала прозрачной словно стекло, переливалось изумрудно-желтое свечение. Оно растекалось. Оно струилось вдоль стен. Оно искрилось как лунная радуга.

В постели, в простынях, там, где лежало его спящее тело, шуршали крысы, каждая из которых норовила коснуться своим хвостом его лица.
Послышался топот ног, захлопали двери, люди выбегали из своих квартир, трясли кулаками и в захлеб кого-то проклинали. Они бежали и спотыкались. Чтобы не упасть, цеплялись друг за друга. Во всем доме хлопали двери. Шаркали ноги и бились стекла.

О, этот божественный звук! О, эта обреченность!

Когда непонятно, что грозит. Но уже понятно, что ничего не светит. И вряд ли кто ждет. Только пустота в дверном проеме. Через который можно выйти, но невозможно войти. Но эта дверь никуда не ведет. В нее можно лишь провалиться, после чего перестаешь узнавать события.

15.
Почти неподвижно, прикрыв глаза, он покоился погруженным в бархатные объятия морской воды.

Август. Полдень. Черт знает где. Какая-то Семеновка. Где это?
Какая-то дикая бухта.
К вечеру теплые сумерки и запах моря.

Днем мидии на камнях. Волны, с которым борешься как Иосиф с Богом. Они норовят тебя треснуть о жесткие, колючие скалы. Ты цепляешься за водоросли и сопротивляешься этому буйству. Знойные дни. Прохладные вечера. И море. Шелест. Такой бархатный. Как ее руки. –

Он рухнул сюда.

Усталость – после долгого полета сквозь бескрайнее звездное небо. Сквозь холодный, выжигающий легкие воздух пустоты, переполняющей сердце. Там, где неминуемо встречаешь себя. Обреченного к тому, чтобы смотреть в свои глаза, которые повсюду. И некуда отвести взгляд.

И только ветер способен заполнить пустые глазницы. Только слезы способны заполнить высохшие глаза. Только вдруг во всех зеркалах появляется его отражение.

Он летел сквозь обжигающий пронзительным пламенем холод. Лопались глаза. Лопались легкие. Некуда отвести взгляд. Всюду оно.

Потом, через необозримое время он очнулся. И был это какой-то странных берег моря. Глухая бухта. И рыбы, во все глаза смотрящие на него и не верящие собственным глазам.

Какая-то Семеновка. Где это?

16.
Многое проходит мимо нас, никогда нас так и не коснувшись.
И мы не знаем, было ли это на самом деле. Или это нам только так кажется. Только надпись на стене туалета гласила – если бы я знал что, я знал бы и как. И мне так хотелось понять, о чем это…

Но я вру. – Это было написано карандашом на полях одной книги, которую я зачем-то взял в библиотеке. А в туалете было сказано – не ссы, прорвемся (Трубы).

17.
Из-за горизонта вставало солнце. В этом мире нет ничего, кроме смеха и терпения. Все остальное – это песок в банке. И когда время от времени бросаешь взгляд на тени, стелющиеся у подножия гор, возникает ощущение новой реальности. Она подменяет твой привычный мир, застывая в памяти причудливыми фигурками, которые напоминают древних терафимов.

Потом ты выходишь на улицу, и улица превращается в коридор, где один шаг вверх уводит тебя в сторону. Ты хватаешься за ветки деревьев – весенние цветы, проступая сквозь пальцы, украшают тебя. Случайно замечаешь, как соцветие врезается в твой мозг и наполняет разум оттенками запахов. И ты, словно наполненный воздухом целлофановый пакетик, летишь, подгоняемый ветром. И тебе свободно. И тебя уже ни что не держит.

Нет смысла в противоположностях. – Это первое.
Когда любят – благоприятно смеяться. – Это второе.
Когда умирают – благоприятно молчать. И лишь изредка смеяться.
Когда проходят мимо – возникает беспокойство.
Чьи взгляды упираются тогда в спину?
Чувства – как котята, которых или топят, или заласкивают. – Это пятое.

– «Случайные перемены воздуха и воды в тени деревьев».

18.
Собственно, ничего необычного не происходило. Она скользила по лунному серебру Нила как влюбленная Изида. Над ней звучали, словно покачивания маятника, золотые искры. Она шептала в ответ - тот, кто бодрствует в тех, кто спит, подобен газам моего Бога, в которых невидно дна, которые озаряют пространство души прохладным сиянием.
Лодка продолжает скользить.
Крокодилы сыты.
Жрецы спокойны.
Ибис среди царственных камышей.
Сокол в небе следит за своей священной жертвой.
Изида спокойна.
Она влюблена.
Воды Нила несут свою темную историю в вечность.

19.
Кутаясь в снег, вдруг вспоминаешь. «Оставь записку на этих скалах», - говоришь себе. Но ведь ее возможно никто никогда не прочтет.

В подобных мыслях всегда занимает отсутствие всякого смысла.
Здесь рекомендовано не напрягаться.
Ветер колышет листья бамбука.
Шелест.
Пролог к полному освобождению.

– «Случайные перемены воздуха и воды в тени деревьев».

Но если верить этим запутанным китайским книгам – то, что в них сказано, не похоже на то, о чем они умалчивают. Прохаживаясь по улице в послеобеденное время, поверх пролома в какой-нибудь старой стене, или сквозь прорехи в ветхом заборе, можно рассмотреть на противоположной стене не менее странного содержания надписи, которые гласят о том, что порой безумие, как новый ребенок, входит в одряхлевшие спальни, и вы зачинаете его. И еще то, что люди – это не человечество.

После этого так заметны горы из ржавых машин.
Горы – из рыбьих голов.
И коты, живущие там, и птицы, и это безумие.

Я закрываю глаза и снова вижу – горы из ржавых машин, горы – из рыбьих голов, и это тоже безумие. Но когда я возвращаюсь к себе, я нахожу все, что мне нужно. Этого достаточно. Я беру твои ладони и пью из них воду, которую ты собираешь со своих ресниц по утрам.

Потом я вспоминаю слезящиеся глаза Вики, когда она открывает банку с пивом, когда мы сидим с ней на скамейке в горсаду, курим, и она рассказывает мне свои сны.

20.
Доброе утро.
Это реальность.
Вы помните.

- Не нужно склеивать у лба ладони. Не нужно этих вульгарных демонстраций. – Нравоучительно заверещала мне старая китаянка, торговавшая плетеными корзинами в одном из глухих закоулков Шанхая. Потом она подарила мне книгу, которая была завернута в кусок старой, поблекшей тряпки. В этой книге на одной из первых страниц я прочел, что нет ничего невозможного для того, кто знает. Дальше текста не было. Все страницы были вырваны. И это была таже самая книга, или ее версия. Она называлась «Книга для предсказаний: случайные перемены воздуха и воды в тени деревьев».

21.
Он долго не мог вернуться в себя. Долго не понимая себя, того, что происходит вокруг него. Возвращение длилось несколько долгих дыхательных циклов. Кровь на щеках давно засохла и потемнела. Во рту было больно. Он попытался встать, но тут же будто что-то надорвалось внутри. Он согнулся и начал спускаться к выходу. С каждым шагом его тело слабело.

Когда он вышел на улицу, то попытался вдохнуть глубже. Но сразу же потерял сознание, упал в траву, и на некоторое время исчез.
Люди проходили мимо. Поскольку смерть утратила всякую таинственность. Поскольку никто из них не видел, как Кронос пожирает своих детей.

22.
Инсталляция реальности:
помнить пульсацию красного света – жужжание электричества в проводах – изображения лиц – мигающие изображения на экране в конце коридора – длинные тонкие матово-желтые пальцы растягиваются и удлиняются словно щупальцы – вспышка – все гаснет – только разрывающая сознание боль присутствует в вас в это мгновение – кроме этого мгновения для вас больше ничего не существует – не существует потом здесь тогда – впиваются миллиарды лезвий в трепетную тонкую кожу – проникают – пронзают – судорога – вас сковывает в это мгновение судорога – щемящая дыхание асфиксия – пронзительный свет выкалывает глаза – проникает беспощадный холод – лопается кожа – коридор – лестница – десятки сотни тысячи ступеней – бесконечные фразы проносятся искрами сквозь глаза – в тот самый миг когда ты их закрываешь чтобы распахнуть где-то там

23.
Ветки деревьев.
У самой земли листья папоротника.
Влажная трава.
Влажная земля.

Я беру в ладони твои руки. Они прохладные и влажные, покрыты утренней росой. Ты еще не проснулась. Лучи солнца еще не коснулись твоего лица. Ты почти мертва. Только твоя оболочка жадно впитывает воздух. Видно, как нервно вздрагивает твоя грудь, наполняясь дыханием. На твоем лице сквозь сон изумрудные блики.

Мы знаем, что мы не одни здесь, что здесь есть что-то еще.
Мы чувствуем движение воздуха, там, где прежде не был никто.
Молчаливо стелется дымка – шорох в камышах.
Наши мысли скрыты покоем, словно луна в облаках
Тишина в нас и вокруг нас. Шепот связывает это и то.
На рисовой бумаге в полночь Мао-Мао рисует Ли Бо.

– «Случайные перемены воздуха и воды в тени деревьев».

24.
Траурные своды старого леса. Сумрачные тени проносятся сквозь кроны деревьев, уворачиваясь от бледных проблесков света.

Похоже, она зачала его, словно старуха Керридвен, курицей склевав пшеничное зерно, чтобы, родив, предать реке, посвятившей его в свои сокровенные тайны, пока он младенцем плыл мимо поросших тростником берегов. В предвкушении Майского праздника русалки на руках несли кожаный мешок с младенцем, который воспел потом Небесный Океан.

25.
Нечто невидимое и призрачное витало в воздухе. У ног под столом спала собака.

И стены ложились тенью, мерцая в бликах огней, не страшен мне больше пепел, сожженных во тьму зверей, там, где камень остался недвижим над бездной. Недвижим над бездной… - подумал он.

26.
Ее глаза были полны этой нежности. Этой обволакивающей нежности. Ее прикосновения проникали под кожу. Ее губы пылали. Все плыло перед глазами. Ноги были усыпаны пеплом. Все плыло воском и застывало в странных очертаниях. Очертания принимали форму снов. Эти фигуры и знаки.

Она жадно, обжигаясь и морщась, пила из большой чашки горячее вино, похожее на дымящуюся кровь. Вино проливалось на грудь.  
Мы видели друг друга. В полутьме. Где тени сливались со стенами, а свет с ее дыханием. На ее виске, под тонкой кожей, пульсировала сеть изумрудных капилляров. Я коснулся пальцами ее виска. И вспомнил, как она однажды сказала мне –

есть лишь один, кто знает
секрет забытый давно –
из глаз добывать как пламя,
из губ добывать как вино. –

Она любили читать по памяти. Чаще всего это были обрывки каких-то книг, которые она где-то, когда-то случайным образом прочла и также случайно потом вспоминала. Тексты книг путались и смешивались в ее голове. Выдавала она чаще всего их сложную и не всегда связную последовательность. От этого обрывки смыслов в ее словах звучали еще более путано, чем у тех, кто их когда-то написал. Но это была такая ее тайна, которую она уносила с собой каждый раз, когда допивала Гадес до дна.

27.
В то время как Хола была полна видений. Ее призрак сидел рядом с ней на диване. Я видел знаки, которые он посвящал ей. Никто не мог разобрать, что в них сказано. Он называл это стихами. Она пыталась помогать людям. Но ей снились странные, кошмарные сны, в которых она не была собой, а призрак был еще ужаснее.  

Выходя из подъезда, я спросил:
- Страшно?
- Да! Иногда очень…
- Не бойся, мы все спасемся.
- Почему ты так уверен в этом?
- Я верю в это.
- Звучит вполне оптимистично, и обнадеживающе.
- Ну, вот видишь…